31 марта Международный день видимости трансгендерных людей. Израиль часто называют страной контрастов, и в теме прав транс-людей это видно особенно ярко. С одной стороны, прогрессивное законодательство и передовая медицина. С другой — сильное влияние консервативных сообществ и огромная разница между центром и периферией.
Мы поговорили с Анной Талисман — социальной работницей и психотерапевткой, главой ЛГБТ-направления проекта «Кешер Израиль». Она рассказывает, как менялась система здравоохранения, с какими распространенными мифами сталкиваются транс-люди и почему видимость напрямую связана с безопасностью.
Как сегодня обстоят дела с правами трансгендерных людей в Израиле?
Если сравнивать с другими странами, то за последнее как минимум десятилетие в Израиле произошел заметный сдвиг. Для людей на транс-континууме возможностей стало значительно больше — и в плане отношения общества, и в правах, и в медицине.
Сейчас, например, трансгендерность больше не рассматривается как психическое расстройство. Подход изменился — теперь речь идет о гендерной дисфории, о внутреннем дискомфорте, который может возникать из-за несоответствия самоощущения человека тому полу, который ему приписали при рождении.
В правовом поле у нас действует запрет на дискриминацию по признаку гендерной идентичности. Есть медицинское сопровождение — гормональная терапия и, если нужно, хирургия. Причем во время перехода, который не обязательно связан с операциями, можно рассчитывать на пособие по инвалидности и реабилитационную корзину. Министерство здравоохранения и больничные кассы активно работают с транс-организациями, стараются подстраивать услуги под реальные потребности пациентов. Даже социальные и педагогические службы проходят обучение, чтобы компетентно работать с этой темой.
Плюс, транс-персоны могут служить в армии и проходить национальную службу.
Конечно, все это развивается постепенно. Неравномерно, нелинейно, бывает шаг вперед и два назад, иногда процессы замедляются из-за общего кризиса в стране. Но важно вот что. Раньше Израиль во многом ориентировался на США, а с приходом Трампа и ухудшением положения транс-людей в Америке мы видим обратный процесс — у нас теперь есть транс-алия из США. Не говоря уже о российской репатриации, откуда люди приезжают, по сути, как транс-беженцы от транс-геноцида.
Есть ли разрыв между Тель-Авивом и остальной страной?
Да, как это часто у нас бывает, уровень реализации прав снижается по мере удаления от центра — и географического, и социального. То есть разрыв между Тель-Авивом и периферией, конечно, есть.
Есть ли сегодня понимание, сколько трансгендерных людей живет в Израиле?
В странах, где транс-персоны могут относительно безопасно и открыто проявлять себя, их доля обычно оценивается в пределах 0,3–0,6%. И, скорее всего, для Израиля эти показатели сопоставимы.
Но здесь многое зависит от того, как определять саму категорию: кого именно включает статистика, учитываются ли небинарные и гендерно-флюидные люди. В ряде случаев встречаются и более высокие оценки — до 1%.
И вообще, чем выше уровень видимости и социального принятия, особенно если в семье в детстве поддерживали, тем более полной и точной становится эта статистическая картина.
С какими основными трудностями сегодня сталкиваются трансгендерные люди в Израиле? И одновременно — что можно назвать реальным прогрессом за последние годы?
Если говорить в самом общем виде — по всем направлениям, включая безопасность, здравоохранение, социальную сферу и образование, — необходим скорректированный, специализированный подход. И там, где в медицине, образовании и социальной системе уже накоплен опыт и есть профессиональные наработки, ситуация заметно лучше. А чем меньше практики у конкретной институции — будь то школа, социальная служба, поликлиника, армия или рабочее место, — тем выше риск ошибок и дискриминации.
Особенно остро это чувствуется в консервативных сообществах — религиозных, эфиопском, арабском, эмигрантском и, конечно, в русскоязычном. Там доступ к прогрессивным специалистам часто ограничен.
И тут есть важный нюанс. Транс-службы в первую очередь ориентированы на самый «успешный» запрос — от светских коренных израильтян. В этой среде развивается транс-гинекология, обсуждается транс-родительство, появляются возможности в академической и общественной сферах, формируются судебные прецеденты. А для остальных групп ситуация, как правило, сложнее.
Мы в «Проекте Кешер» проводили опрос среди ЛГБТК+ эмигранток(в) и репатрианток(в). Он показал, что у большинства транс-персон доступ к ресурсам снижен именно из-за смены страны, культурных и языковых барьеров. Мы стараемся это компенсировать — работаем с транс-организациями, с больничной кассой «Клалит», с программами для репатриантов, иногда с Министерством абсорбции.
Отдельная история — бюрократия. У многих транс-репатрианток(в) возникают сложности в Министерстве внутренних дел. А израильтяне, родившиеся в стране, в этом плане в более устойчивом положении. Им не нужно проходить все эти процессы заново, и у них изначально есть социальный капитал — они хотя бы знают, где находятся шелтеры, куда обращаться и как выстраивать вокруг себя систему поддержки.
Насколько, по вашему опыту, израильская система здравоохранения сегодня готова работать с трансгендерными пациентами?
В целом система, особенно ее профессиональная часть, довольно хорошо прокачана в этой теме. Я, например, приглашена в консультационную комиссию Министерства здравоохранения по правам ЛГБТК+, и в частности транс-персон, и вижу, насколько серьезно участники относятся к тому, чтобы скорректировать медицинскую систему под реальные потребности транс-пациенток(в).
Но, конечно, есть и ограничения. Финансирование, политическое руководство, ну и вообще процесс принятия решений и внедрения на местах идет медленно. То есть знания и желание есть, а вот с ресурсами и скоростью бывает сложно.
Вы много работаете с русскоязычными репатриантами из ЛГБТ-сообщества. Есть ли разница в опыте трансгендерных людей, приехавших из постсоветского пространства, и тех, кто вырос в Израиле?
Постсоветская среда — это особая история. Она переполнена опасной и часто совершенно беспочвенной трансфобной риторикой, которую активно транслирует российский режим. И что характерно, она во многом пересекается с тем, что мы видим в местной ортодоксальной среде, где опираются на свои ангажированные религиозные источники.
В результате тема транс-людей превращается в такой водораздел между либеральным и консервативным лагерями. В постсоветском пространстве ее часто воспринимают как угрозу «традиционным ценностям» — всему тому, что связано с представлениями о мужчине, женщине, семье, детях.
Но за этой дискуссией, за всей этой идеологической возней стоят реальные люди. Они живут в тяжелых условиях, сталкиваются с агрессией, физическим и психологическим насилием, и иногда это приводит к трагическим последствиям.
Потому что среди транс-персон уровень суицидальных попыток остается крайне высоким — по некоторым данным, он сопоставим с показателями среди переживших Холокост. Около 43% транс-людей хотя бы раз предпринимали попытку самоубийства. И при этом наблюдается прямая зависимость: чем выше уровень жизни и социальной поддержки, тем ниже этот показатель.
Какие мифы и страхи о трансгендерных людях вы считаете самыми распространенными?
Первый — что на ребенка можно социально «повлиять», и он или она «станет» трансгендерным. Это очень устойчивое заблуждение.
Второй — что большинство транс-персон жалеют о переходе. На самом деле статистика говорит об обратном, но миф живет своей жизнью.
Третий — что это прихоть или дань моде, и «раньше такого не было». Хотя на самом деле транс-люди существовали всегда, просто не было видимости и возможности говорить об этом открыто.
Четвертый — что транс-персоны не могут быть хорошими родителями, и сам факт их открытого существования или перехода якобы наносит вред детям. Это очень болезненный миф, потому что он напрямую бьет по семьям.
И пятый — что транс-женщины представляют угрозу для цис-женщин, то есть для тех, кто рожден биологическими женщинами. Этот миф особенно опасен, потому что он разжигает вражду и используется для исключения транс-женщин из безопасных пространств.
Как меняется отношение общества к трансгендерным людям в последние годы?
Если оглянуться на последние 20 лет, прогресс очевиден. СМИ стали гораздо больше замечать транс-тему и чаще в нее вовлекаться. Появляется все больше упоминаний транс-персон в нейтральном и положительном контексте.
Тем не менее, значительная часть присутствия этой темы в медиа по-прежнему связана с проблемными или конфликтными сюжетами: это уголовная статистика, спортивные скандалы, резонансные трансфобные высказывания публичных фигур — таких как Дональд Трамп, Илон Маск, Владимир Путин, Джоан Роулинг.
И в итоге транс-тему часто подают как предмет спора, сенсацию или даже абсурд. А не как равноправную репрезентацию, где транс-люди могут выступать в роли профессионалов, экспертов, просто участников общественной жизни — и говорить от первого лица.
Как, по-вашему, медиа (в том числе израильские) говорят сегодня о трансгендерных людях? Какие ошибки журналисты совершают чаще всего? Что важно учитывать, чтобы освещать эту тему корректно?
Первое — это мисгендеринг. Очень важно использовать тот род, который использует сама персона. К примеру, Дану Интернешнл или Сапир Берман мы всегда прописываем в женском роде, потому что они не перешли в женский род — они в нем родились, просто при рождении их определили как мальчиков по гениталиям.
Вторая — деднейм и старые фото. Это когда журналисты публикуют имя, данное при рождении, или фотографии до перехода. Без веской причины и без согласия человека это нарушает его право на конфиденциальность. Не случайно транс-персоны называют это «мертвым именем».
Вообще, самый простой способ избежать этих ошибок — заранее уточнить у самого человека, как ему или ей корректнее, в каких формулировках говорить и насколько открыто можно обсуждать эти детали.
И третье, что меня особенно беспокоит, — это вопросы, которые перекладывают ответственность за несовершенство общества на транс-людей. Классический пример: «А если под видом транс-женщины в женский туалет зайдет мужчина и совершит нападение?»
Такие формулировки не просто некорректны. Они усиливают стигматизацию, превращают уязвимую группу в объект подозрения вместо того, чтобы обсуждать реальные проблемы безопасности и дискриминации.
Что бы вы хотели, чтобы люди поняли в первую очередь про трансгендерных людей?
Прежде всего, я бы хотела, чтобы люди поняли: трансгендерные люди — это такие же люди, как и все. Но при этом они находятся в существенно более ограниченном доступе к базовым потребностям и ресурсам.
Они часто стартуют в жизни с более сложных позиций и на протяжении всего пути накапливают травмы — от непонимания до дискриминации и насилия. И это напрямую сказывается на их реакциях, на том, как они взаимодействуют с миром.
Поэтому, когда мы говорим о транс-теме или общаемся с транс-персонами, важно учитывать этот контекст. Нужно терпение, осознанность, осторожность в формулировках.
И помнить, что для многих само упоминание транс-темы уже воспринимается как потенциальный сигнал к нападкам. Это их реальность.
Какой вопрос вам редко задают, но он действительно важен?
Например: «Чем конкретно я и мой ресурс могут посодействовать?» Это может быть человек, который хочет помочь, но не знает, с чего начать.
Или: «Как мне лучше справиться и проявить себя, если в моем близком окружении — в семье, среди друзей или коллег — есть транс-персоны?» Потому что многие люди искренне хотят поддержать, но боятся сделать что-то не так.
И еще один вопрос, который звучит редко, но очень важен: «Я слышал(а), что, выравнивая права транс-людей, мы в целом заботимся о всем обществе. Почему это так?» И за этим вопросом стоит глубокое понимание — что борьба за права одних на самом деле делает систему более справедливой для всех.
Международный день видимости трансгендерных людей (31 марта) часто противопоставляют Дню памяти трансгендерных людей (20 ноября). Можно ли говорить о видимости отдельно от темы безопасности, или эти вещи всегда связаны?
Они, безусловно, связаны, но при этом о видимости можно говорить и отдельно. Транс-видимость — это возможность направить положительное и очень нужное внимание на транс-персон, которые живут рядом с нами. Это способ сделать их более заметными в обществе не через призму проблем или угроз, а как часть повседневной жизни. И такая видимость напрямую влияет на уровень интеграции. Потому что чем больше люди видят и понимают, тем ниже уровень стигмы и тем выше шансы на принятие и, в конечном счете, на безопасность.
