28 февраля 2026 года, в первый день войны между США, Израилем и Ираном, в небольшом городе Минаб на юге страны — провинция Хормозган — был поражен жилой квартал. В эпицентре оказалась начальная школа для девочек «Шаджаре Тайебе». По заявлению иранских властей, погибло около 148 человек. Большинство — дети в возрасте от 7 до 12 лет.
Независимой верификации этой цифры нет: доступ иностранных журналистов в зону ограничен. Но факты об ударе, о разрушении школы и о том, что среди погибших есть дети, подтверждают и западные источники: Financial Times, The Guardian, Associated Press. Иранское государственное агентство Tasnim кричит о «резне». Представитель CENTCOM заявил, что американская сторона «осведомлена о гражданских жертвах и расследует инцидент». ЦАХАЛ отрицает свою причастность. Расследование продолжается.
Это все, что мы знаем точно. Остальное — пока гипотезы.
Три реакции, ни одна из которых не годится
Как только новость разлетелась по соцсетям, аудитория разделилась примерно на три лагеря.
- Первый — праведный гнев: «Израиль и США — убийцы детей. Людоеды. Преступники. Немедленно остановить войну». В этой реакции есть человеческое — боль от гибели детей. Но политически это капитуляция: признать себя преступниками на основании заявлений режима, который прославился производством фальшивок — значит отдать противнику победу в пропагандистской войне еще до ее начала.
- Второй лагерь — отрицание: «Это фейк. Это они сами взорвали. Это иранская пропаганда. Где поименный список? Покажите независимые доказательства». Здесь тоже есть рациональное зерно: иранские власти действительно лгут систематически, и скептицизм в информационной войне уместен. Но когда скептицизм превращается в рефлекс — автоматическое отрицание любого неудобного факта — это уже не критическое мышление. Это страус с головой в песке.
- Третий лагерь — самый тихий и, пожалуй, самый опасный: «Ну, бывает. Война есть война. Главное — победим». Циничная усталость, замаскированная под прагматизм. Равнодушие, которое не кричит, не скандалит, просто пролистывает. Именно оно, а не истерика, разрушает моральный каркас общества изнутри.
Ни одна из этих трех позиций не является взрослой.
Неудобный вопрос, который надо задать вслух
Итак: а что, если это действительно наша ракета?
Большинство комментаторов в подобных ситуациях делают все возможное, чтобы этот вопрос не прозвучал. Уводят разговор в сторону, апеллируют к пропаганде противника, требуют доказательств по стандартам, которые заведомо невозможно выполнить в зоне активных боевых действий.
Но именно способность задать этот вопрос вслух — и ответить на него честно — отличает государственное мышление от племенного.
Школа в Минабе находилась в непосредственной близости от базы КСИР. Это не оправдание — это факт оперативной географии. В зоне боевых действий, когда военные объекты расположены в жилых кварталах — а именно так КСИР годами выстраивал свою инфраструктуру, намеренно используя гражданское население как щит, — риск трагедии резко возрастает. Это знают все профессиональные военные. Это знают все журналисты, работавшие в зонах конфликтов. Это — горькая, но неотменяемая реальность современных войн.
Профессиональные армии не ставят своей целью уничтожение мирных жителей. Их целью являются военные объекты. Трагедии происходят из-за ошибок, неточных разведданных, неточного оружия, близости гражданских построек к военной инфраструктуре.
Я живу в Израиле. Полгода назад, когда я жил в Беэр-Шеве, иранская баллистическая ракета попала в соседний дом. У нас выбило балкон. А до этого был прилет по больнице «Сорока». Я не думал тогда: «Вот сволочи, целились именно в жилой дом, в больницу...». Нет смысла тратить дорогостоящие баллистические ракеты ради жилых домов и больниц. Они целились явно в военные объекты, но попали куда попали. Увы, так устроена война.
Это не значит — «ну и ладно». Это значит: давайте называть вещи своими именами.
Признать — не значит сдаться
Если расследование установит, что удар был нанесен нашей стороной — это трагедия. Ее нужно признать. По погибшим нужно скорбеть. Родственникам — выразить соболезнования.
Но признание трагедии не делает нас «людоедами». И оно не отменяет боевой задачи.
Это важно понять: существует принципиальная разница между государством, которое ошибается и берет за это ответственность, — и режимом, который целенаправленно убивает. ХАМАС использует больницы как штабы. КСИР прячет пусковые установки в жилых кварталах. Режим в Тегеране не просто не защищает своих граждан от последствий войны — он намеренно выстраивает военную инфраструктуру так, чтобы любой ответный удар гарантированно приводил к жертвам среди мирного населения. Это не паранойя — это стратегия, у которой есть название: «человеческий щит».
Когда мы признаем трагедию и скорбим — мы демонстрируем, что эта стратегия на нас не работает. Мы не прячемся и не притворяемся. Мы — государство, а не банда.
«Но кто напал?!»
Предвижу этот вопрос — он неизбежен. «Иран нас не трогал, а мы напали первыми».
Нет. Так сказать нельзя.
Война с Ираном шла задолго до 28 февраля 2026 года. Просто она называлась иначе.
«Хизбалла» — пользуясь деньгами и оружием Ирана — годами обстреливала север Израиля. ХАМАС — пользуясь деньгами и оружием Ирана — совершил резню 7 октября. Хуситы из Йемена — пользуясь деньгами и оружием Ирана — запускали баллистические ракеты по нашим городам. Иран финансировал, вооружал, координировал и идеологически направлял все эти структуры. При этом сам оставался как бы в стороне — формально не будучи участником конфликта.
Это называется прокси-война. И она ничуть не менее настоящая, чем прямое столкновение. Просто она удобнее для того, кто ее ведет: можно наносить удары чужими руками и при этом апеллировать к своему суверенитету, когда речь заходит об ответственности.
Иран разрабатывал ядерное оружие. Иран открыто декларировал уничтожение Израиля как государственную цель. И это не риторика — это доктрина, зафиксированная в официальных документах режима.
В какой момент государство имеет право ответить? Когда уже упадет атомная бомба?
Впрочем, вопрос о том, насколько Иран был близок к ядерному оружию, — дискуссионный. Разные эксперты давали разные оценки. Однако ждать окончательного ответа на этот вопрос — значит ждать, пока угроза станет необратимой. Израиль давно выработал для себя другой принцип: превентивная самооборона — это не агрессия, это ответственность государства перед своими гражданами. Так было в 1981 году с иракским реактором, так было в 2007-м с сирийским. Это не новая логика. Это наша доктрина.
Мы ответили. Это была суровая необходимость, а не прихоть.
Мы воюем с режимом, а не с иранским народом
Это, пожалуй, самый важный тезис — и стратегически, и морально.
Иранцы — не наши враги. Персидская культура, иранская история, иранские семьи — все это не является нашей целью. На другой стороне конфликта для Израиля — политическая машина, которая держит в заложниках собственный народ и 30 лет экспортирует террор по всему региону.
Это не красивые слова. Это принципиальная позиция, от которой зависит, как будет выглядеть послевоенный Ближний Восток.
Иранцев, которые поддерживают Израиль, поверьте, немало. Иранцев, которые просто хотят жить нормально и ничего плохого нам не делают, — большинство. Именно к ним должны быть обращены наши слова о скорби по погибшим. Именно с ними нам предстоит строить регион после того, как режим падет.
К счастью, руководство страны это понимает и дает соответствующий сигнал. Так, премьер-министр Биньямин Нетаньягу — человек, которого сложно заподозрить в сентиментальности, — в первый день войны счел нужным сказать напрямую иранцам: «Вы не наши враги, и мы не ваши враги». Это не случайные слова. Это стратегия.
Победить и остаться людьми
Жертвы в этой войне были. И, к сожалению, еще будут.
Если выяснится, что кто-то из них погиб от нашего оружия — нам следует это признать. Выразить соболезнования. Провести расследование. Сделать выводы, чтобы минимизировать возможность повторения.
А затем — продолжить выполнять боевую задачу.
Сострадание не отменяет решимости. Решимость не отменяет сострадания. Это не противоречие — это и есть взрослая позиция.
Сильная, состоявшаяся страна умеет воевать — и умеет скорбеть. Одно не отменяет другого. Те, кто требует от нас выбрать — либо победить, либо остаться людьми — предлагают ложную дилемму. Настоящая сила — это не «нам все можно». Настоящая сила — это «мы настолько уверены в своей правоте, что не боимся правды».
Режим, с которым мы воюем, боится правды. Именно поэтому он прячет ракетные установки среди жилых домов и кричит о «детской крови», когда что-то идет не так.
Мы — не они. И именно это делает нашу войну справедливой.
Автор — постоянный колумнист «Сегодня», востоковед, иранист, доктор наук, ведущий телеграм-канала «Об Иране из Израиля».