Сравнение Ирана с Советским Союзом сегодня напрашивается само собой. Стареющее идеологическое руководство, официальная догма, все менее совпадающая с реальной жизнью, хронические экономические проблемы, санкции, закрытость, репрессии — и на этом фоне общество, которое живет уже совсем в другом времени. Добавим к этому многонациональный состав страны, периферийные регионы, недовольство «окраин» и протесты — и аналогия кажется почти очевидной.
В популярном языке это формулируют еще проще: Иран — это такой «Совок зеленого цвета». Вместо марксизма — политический ислам, вместо Политбюро — духовенство, вместо лозунгов о светлом будущем — разговоры о сопротивлении Западу. Но логика системы узнаваема: жесткий центр, подозрительность к любым формам автономии, страх перед «раскачиванием лодки» и постоянное ощущение осажденной крепости.
Именно поэтому вопрос «Ждет ли Иран судьба СССР?» звучит сегодня все чаще — и не только в кухонных разговорах или соцсетях, но и в экспертных дискуссиях. Но чем внимательнее мы начинаем разбирать эту аналогию, тем быстрее становится ясно: при внешнем сходстве механика распада в Иране устроена совсем иначе. А значит, и выводы, которые напрашиваются на первый взгляд, могут оказаться ошибочными, и более того — опасными.
Идея распада Ирана не была частью реальных ожиданий — ни внутри страны, ни в профессиональной аналитической среде. Ни протесты, ни экономический кризис, ни внешнее давление сами по себе не создавали условий для автоматической фрагментации государства. Тем не менее в последние годы, особенно на фоне внутренних потрясений, все чаще звучит вопрос не столько о возможности, сколько о желательности распада Ирана.
Этот разговор ведется сразу в двух логиках. Первая — националистическая, наиболее заметная в части тюркского дискурса, где активно эксплуатируется тема «Южного Азербайджана». Вторая — антиколониальная: мол, Иран — это внутренняя империя, которая удерживает курдов, белуджей и другие народы, и потому ее распад стал бы актом освобождения.
Обе логики звучат эмоционально убедительно. Обе плохо выдерживают проверку реальностью.
Иран и СССР: аналогия, которая не работает
Сравнение Ирана с СССР стало почти автоматическим. Многонациональное государство, кризис, протесты — значит, следующий шаг якобы очевиден. Но именно здесь и кроется методологическая ошибка.
СССР был союзом республик, оформленный юридически и политически. Каждая республика имела четкие границы, собственные элиты, партийную инфраструктуру и даже формальное право выхода. Несмотря на доминирование РСФСР, национальный вопрос в Советском Союзе был институционализирован — и именно это позволило республиканским элитам в момент кризиса быстро превратиться в руководителей новых государств.
Иран устроен иначе. Это унитарное государство, в котором нет национальных республик, легальных автономий или признанных этнических парламентов. Курды, белуджи, азербайджанцы или арабы существуют как граждане одного государства, а не как политические субъекты с правом на отделение. В этом смысле Иран — не «империя республик» и не колониальная конструкция.
Поэтому антиколониальная риторика, часто применяемая к Ирану, дает сбой. Она пытается натянуть модель деколонизации XX века на страну, где нет ни колоний в классическом смысле, ни институциональной базы для выхода. Протесты здесь направлены против репрессивного государства, а не за строительство новых национальных государств с флагом и местом в ООН.
Этническая карта Ирана: много народов — мало потенциальных государств
Иран действительно многонационален. Персы, азербайджанцы, курды, белуджи, арабы, луры, туркмены — список длинный. На карте это выглядит тревожно. Но этническая карта — еще не карта будущего распада.
Самый показательный пример — азербайджанцы. Это крупнейшее этническое меньшинство страны, которое глубоко интегрировано в иранскую систему. Они представлены в армии, бизнесе, духовенстве, бюрократии и на самом верху власти. Достаточно напомнить, что верховный лидер Ирана — Али Хаменеи — по происхождению азербайджанец. Как и действующий президент — Масуд Пезешкиан.
Для большинства иранских азербайджанцев этническая и иранская идентичности не конфликтуют, а сосуществуют. Именно поэтому азербайджанский сепаратизм внутри Ирана остается маргинальным явлением, несмотря на активные разговоры извне. Более того, чисто демографически иранский Азербайджан как минимум вдвое больше населения Республики Азербайджан. В случае гипотетического объединения речь шла бы не о «расширении Баку», а о том, что Тебриз и Урмия просто подавили бы сам Азербайджан. Этот момент обычно выпадает из националистических фантазий.
Курдский и белуджский кейсы сложнее. Здесь действительно есть периферийность, бедность, силовое давление и вооруженные группировки. Но и здесь речь идет не о консолидированных национальных движениях с ясным проектом государства, а о фрагментированных сетях сопротивления. Протест направлен прежде всего против репрессий и неравенства, а не за создание новых стран.
Важно и то, что Иран — страна смешанных городов и регионов. Урбанизация, миграция и межэтнические браки давно размыли потенциальные линии разлома. Даже там, где этническая идентичность сильна, ей редко соответствует четкая территория, которую можно было бы просто «отделить».
Почему Иран не сыпется: силовой каркас и страх хаоса
Если в Иране столько проблем, возникает логичный вопрос: почему он до сих пор держится?
Ответ прост и неприятен: из-за силового каркаса и отсутствия альтернативы. Армия, полиция, разведка и прежде всего Корпус стражей исламской революции действуют как единая система, напрямую завязанная на центр. КСИР — это не только военная структура, но и экономический, политический и идеологический механизм, присутствующий во всех регионах страны.
Принципиальный момент: этот каркас надэтнический. Внутри системы человек — прежде всего офицер или функционер, а не представитель народа. Это резко снижает вероятность этнического раскола силовиков — ключевого условия любого распада.
К этому добавляется фактор, о котором редко говорят вслух: страх хаоса. Иранцы внимательно смотрели на Ирак, Сирию и Ливию. Для значительной части общества даже ненавистный режим выглядит меньшим злом по сравнению с распадом государства и превращением страны в арену чужих войн. Это не любовь к власти, а холодный расчет — и он работает.
Что дальше: три реалистичных сценария
- Первый сценарий — жесткая консервация. Режим удерживается силой, усиливает контроль и продолжает жить в логике осажденной крепости. Экономика деградирует, общество радикализируется, но государство сохраняется.
- Второй — ограниченная трансформация. Не демократизация, а точечные уступки и перераспределение ресурсов, чтобы снизить напряжение и выиграть время.
- Третий — ослабление без распада. Центр сохраняется, но контроль становится менее плотным, растут серые зоны и влияние неформальных акторов. Это опасно, но все еще не распад.
Общий вывод: этническое отделение не является базовым сценарием ни в одном из вариантов.
Самый опасный сценарий: если Иран все-таки развалится
Интуитивно может показаться: вражеское государство распадается — это хорошо. На деле все наоборот.
Распад крупных многонациональных государств почти всегда означает вакуум власти, а не появление новых устойчивых государств. Центральное командование исчезает, но оружие, кадры и идеология остаются. Пространство быстро заполняют полевые командиры, кланы, криминал и внешние игроки.
Для региона это означает цепную реакцию: курдский фактор ударит по Турции, Ираку и Сирии; восток превратится в коридор контрабанды и радикальных сетей; Персидский залив столкнется с угрозами энергетике и судоходству; Кавказ — с новым источником нестабильности.
Для Израиля это особенно опасно. Израиль умеет сдерживать рационального противника — государство, у которого есть центр принятия решений и страх последствий. Распавшийся Иран — это не один враг, а несколько неконтролируемых. Более того, вооружения и технологии никуда не исчезнут — они просто сменят хозяев.
Парадокс прост: целый, но ослабленный Иран менее опасен, чем Иран, развалившийся на части. Именно поэтому в серьезной аналитике распад рассматривается не как желательный исход, а как худший сценарий для региона.
Нет сомнений, что Иран может ослабнуть, измениться или трансформироваться. Однако идея его потенциального распада активно циркулирует лишь за пределами страны. Эта идея проста и эмоционально привлекательна — но стратегически крайне опасна.